Кудряшев Петр Семенович

Кудряшев Петр Семенович родился в д. Даниловцы Старо-Зятцинского района 12 октября 1934 года. В первый класс пошел в Зеглудскую начальную школу, а оканчивал школу в Варавае.

В 1949 году поступил в Ижевское педагогическое училище, по окончании был направлен в Угловскую 7-летнюю школу Якшур-Бодьинского района учителем математики, а в 1954 году перевёлся в родную Варавайскую школу.

В 1969 года переведен в Кекоранскую среднюю школу учителем истории и обществоведения. С 1968 по 1972 год учился в Удмуртском государственном педагогическом институте, учился заочно.

Был удостоен высокого звания «Заслуженный учитель школы УАССР» за достигнутые успехи в обучении и воспитании учащихся, награжден значком «Отличник народного просвещения», был победителем социалистического соревнования 1973 года, имеет много почетных грамот РОНО, Министерства просвещения УАССР.

Петр Семенович всегда интересовался поэзией. В 1960-м году начал пробовать писать стихи, сюжеты были взяты из жизни. Большой мечтой было написание произведения о жизни и борьбе удмуртского народа во время монголо-татарского ига, к написанию приступил лишь в 1986 году, когда вышел на выслугу по состоянию здоровья. Так появилась песня-стих «Уте милемыз, инмаръёс» (Спасите нас боги), премьера которой состоялась 18 апреля 1991 года в Удмуртском государственном драматическом театре.

Он написал очень много этнографических произведений: «Удмуртъёслэн улонысьтызы», «Пудоос но кузёос», «Анай кыл» и другие (газета «Югдон» 1989г.) Также он писал сказки для детей, басни, стихи. Его произведения печатались в газетах «Югдон», «Ошмес», «Рассвет» и в журнале «Кенеш».

Небольшое интервью с Петром Семеновичем Кудряшовым

Поэт, писатель, историк, физик, конструктор, телемастер, плотник, швея. И это все об одном человеке. О Петре Семеновиче Кудряшове. О том, как ему удается выступать в таких разных ипостасях, можно узнать из юбилейного альбома, который приготовлен стараниями коллег, друзей, родных. А еще больше можно было услышать о нем на торжестве, посвященном его 60-летию. Но мы намеренно не поехали на праздник, а решили встретиться с Петром Семеновичем после того, как утихли праздничный шум и суета. Чтобы поговорить, не спеша «за жизнь», чтобы праздничная мишура не заслонила воспоминаний о прожитых буднях. Итак, сегодня – интервью с человеком, шагнувшим в свое седьмое десятилетие.

— Петр Семенович, я начну вопрос строчками из песни, которую пели мы, когда были без пяти минут учителями:

Понимаешь, мама, я учитель.

Видишь, я вхожу, бледнея, в класс.

— А как вы впервые входили в класс?

— Если бы я тогда знал, что мне через сорок лет зададут такой вопрос, непременно бы запомнил! А если серьезно, то начну рассказ с педучилища, с педпрактики. Проходил ее в Зеглудской начальной, у Марфы Яковлевны Морозовой, и поставила она мне за практику «четыре». Так что, если бледнел, входя в класс, то не напрасно.

А после окончания педучилища направили меня в Угловскую семилетку.

— Вот вы уже назвали имя одной своей наставницы. А кроме Марфы Яковлевны кому вы в жизни благодарны еще? И на кого в обиде?

— В Ижевске, когда учился в педучилище, ходил в радиоклуб. Немного, правда, раза три всего, а потом сам смастерил детекторный приемник. В Зеглуд уехал, ночью наушники надену и слушаю. Знаете, что? «Медицинские листы» о состоянии здоровья Сталина! Шел же пятьдесят третий год

Председателем колхоза там был Акманов Семен Максимович. Намного старше меня, фронтовик. Но то ли ему не с кем больше делиться было, то ли еще почему, но приходил он вечерами ко мне. Я – пацан для него, а он меня по имени-отчеству: «Петр Семенович,- говорит, — как думаешь, кто после Сталина его место займет? Булганин? Или другой кто?..» Так вот, возможно, его интерес к политике и уважительное отношение ко мне и повлияли на то, что впоследствии стал я преподавать историю, хотя вначале восемнадцать лет был физиком.

Немцы исковеркали мою жизнь: война лишила отца, мы ели суррогат, не видели юности. И в то же время в моей жизни встретились мне три немца, которым я очень благодарен, они были моими учителями.

Первый – Петр Григорьевич Штерн. Вел на Угловой Физику-математику. «Учись», — повторял неустанно и так корректно, понятно делал анализ моих уроков. Кое-чему я у него набрался.

После армии захотелось домой, в Варавай. Варавайские говорят: «У вас на Угловой лучше, все-таки железная дорога. А здесь – медвежий угол. У нас и крупы то не купишь». А мне разве это надо. Написал в Старые Зятцы, тогдашнему завроно Францу Францевичу Яндену: хочу домой. он меня понял. Принял в Варавайскую школу. Дал уроки Физкультуры, труда, физики.

Потом, видно, почувствовал, что стараюсь, что физика больше тянет меня – перевел на физику. А ездили тогда из роно по школам с проверками часто. Янцен приедет – и непременно ко мне. «Оборудуй, — говорит, — свой физиокабинет так, чтобы всему району было что показать».  Деньги на это выделял и учил, как надо работать.

А когда через тринадцать лет после педучилища поступил я в институт — опять одним из самых ярких педагогов был немец, Майер. Историю средних веков преподавал. Запомнились мне его уравновешенность, всегда спокойный тон…

Конечно, я благодарен Игнатию Павловичу. Был он завучем в Варавае, когда я еще учился. Здесь, в Кекоране, первым помощником стал Василий Тимофеевич Мокрушин. Учил и работе, и жизни. Бескорыстный человек! Мария Ивановна Мокрушина и Александра Зотовна Загребина учили. Не везде успевал, не все предусматривал. Они придут: тут пересмотри, это переделай. Не ругались, все по-товарищески. Может быть, я обижал их, но они всегда были корректны.

Ну, и жена моя Валентина Семеновна всегда поддерживает меня, беспокоится. Делала все, чтобы я мог отдаваться работе. Но не вмешивалась. Она не Раиса Максимовна. Каждый уважение зарабатывает себе сам. Может, кто-то и старался через нее ко мне «ключ» подбирать, но не помню я. Конечно, директорской женой ее называли. Обиды ни на кого не держу.

— Были ли в жизни разочарования или что-то такое, чего вы не можете себе простить?  

— Моя работа в Варавае начиналась так. Ни одного урока не проходило, чтобы кто-то на нем не сидел. Потом следовал анализ. Иногда в грубой форме! Я настолько разочаровался, что подал заявление. Меня в кабинет директора. Пропесочили: «Учитель должен работать над собой», — и так далее. И… успокоили. Остался.

Потом, когда из Варавая переводили в Кекоран, тоже был «момент»…

А чтобы не простить? Нет такого не было. Просто я, деревенский парень, не знал иных профессий, кроме учителя и врача. Не представлял, что можно еще на кого-то выучиться. А то бы пошел на инженера. Но свой выбор неудачным не считаю, моя работа – интересная.

— Не лучше ли было остаться учителем труда или закончить филфак, ведь доски строгаются справа налево, а строчки пишутся слева направо?

— Уроки производительного труда я вел. Сейчас у меня остался технический труд. Ну, и история, конечно, — с шестьдесят пятого года по сегодняшний день.

Ясно, историю преподавать стало очень трудно. Но у меня с 5 по 8иклассы. Тут в программных материалах больших противоречий не встречается. Вот с 9 по 11 класс — да, тут я коллегам сочувствую.

— А раньше – вы верили тому, что рассказывали на уроках детям? О богачах-«мироедах», об «умирающем загнивающем» капитализме, о пролетариях всех стран, о соцлагере, о «великой» революции и «великих» вождях?

— Мои убеждения формировались в 40-50 годы. Это пик советской власти, пик тоталитаризма. Конечно, я, включая свой самодельный радиоприемник, вникал не только в санбюллетени Сталина, а и тайком слушал Америку. Но «враждебные» станции заглушались. И поэтому альтернативных мнений, суждений почти не встречал. Верил официальному мнению. Верил! Когда повзрослел – в печати стали появляться противоречивые статьи, книги. Но это были только слабые ростки того, что позже, в девяностые, получило название – «плюрализм». Конечно, они давали почву для сомнений. Возникали вопросы: почему дано указание изъять из школьной библиотеки ту или иную книгу? Да еще приедут, проверят – изъято ли…

Ну а в последние годы моя личная оценка прошлого стала резко критической. Со всеми, наверное, так было. Все верили. Если бы я не верил да сомнения свои высказывал, меня бы сейчас, возможно не было бы. Все-таки я был учитель, и никто не позволил бы мне сеять мои сомнения в умах юного поколения. Вон, старик из Ключей, неграмотный крестьянин, говорят, сболтнул чего-то лишнего по простоте душевной – и упрятали, куда Макар телят не гонял, и с концом. А беспокоили меня две вещи. Первое: почему так безжалостно уничтожается все самое красивое, ценное, святое? Я имею в виду церкви. И второе: мы победили в такой войне, а народ-победитель оказался на положении побежденного. Нам говорили, что мы хорошо живем, а узнали, как «у них», — оказалось, можно жить лучше. И – репрессии. Стыд и позор для государства, которое было превращено в сплошной гулаг! Безвинных людей садили!..

— Английская королева говорят, потому и ехать к нам не хотела, пока мы были частью «лагеря» (социалистического). И сейчас отказалась посетить мавзолей, назвала Ленина, его усыпальницу и многие другие соцатрибуты рудиментами империи зла. А как по-вашему, кто самый главный виновник всех драматических событий, происшедших с державой за семьдесят советских лет? Ленин?    

— Нет, все-таки главным виновником, исчадием зла я считаю Сталина.

— Ему своей вины не искупить. А что делать живущим, чтобы груз грехов был менее тяжким? Лично вы ходите ли в церковь? Подаете ли милостыню?

— В церковь хожу. В душе считаю, что, видимо, есть Бог. А нищих у нас на паперти нет. В городе их вижу, но кто они на что милостыню просят, может, на выпивку? Нет не подаю. Вот односельчанам, кто, вижу, нуждается, помогать стараюсь.

— Воспитали ли вы своих детей такими, какими хотели?

— Не сумел! Вот Юрий в детстве так много писал в газету, а журналистом не стал. Почему – его спросите. Но чтобы он был педагогом – я и не хотел. Тяжело очень. Дочь тоже работает не по специальности, она – цветовод.

—  Каким образом вы не даете забывать своим, что в доме есть мужчина?

— Я этого делать не стараюсь. В смысле, что, вот, я – хозяин! Мы с женой на равных. И она это чувствует. Бывает и такое: раз пять напомнит мне, потом я сделаю, наконец. А случается, что уже сделал, она потом узнает.

— А руководить труднее мужчинами или женщинами?

— И теми, и другими нелегко. Все живые люди, со своими характерами. Личности! К каждому я старался подходить с уважением и добром. Главная цель моей работы на посту директора школы была – не допускать раскола коллектива. Считаю, коллеги могут сказать: при мне дружнее работали чем сейчас. А если коллектив дружный, чего-то можно достичь.

— Ругаться приходилось? Матом?

—  Кулаком по столу ни разу не стукнул. А у моего предшественника, видимо, это было. Матом – нет! Ни по-русски, ни по-удмуртски. В удмуртском языке, представьте, вообще мата нет.

— В вас влюблялись? Скажем, ученицы или подчиненные?

— Подчиненные – нет. Ученицы – было. После армии уже. В седьмом классе сидели три девицы-песенницы. Класс у них вообще был шумный, а я в армии привык к дисциплине! «Влюбленные» и надумали урок мне сорвать. Не получилось: директор про это прослышала и меня предупредила.

— А вы часто влюблялись?

— А вы? Какой мужчина (и какая женщина) не влюбляются? Любовь движет миром.

— Как вы ушли из директоров?

— Все думают, что меня выгнали. Нет, я сам ушел, настойчиво попросил. Удостоверьтесь у Владимира Богданова из Чура.

— Когда бывает в жизни трудно, как и чем вы отводите душу? Вином? Сигаретой? Работой?

— Курю. Пачку в день. Видите, с вами разговариваю – волнуюсь и курю. Вином не увлекался никогда, особенно в молодости. Сейчас, может быть, чуть почаще. Молодой любил поохотиться. Сейчас – порыбачить. Но нынче ни разу не ездил, в хозяйстве много работы. Да и рыбы в прудах не стало.

— когда началось ваше творчество?

— С юности. Писал в армейскую газету. Домой, друзьям-коллегам стихи посылал. Они их читали со сцены, когда ставили концерты самодеятельные.

-Ваши стихи печатает «Ошмес». По вашей поэме «Спасите нас, боги» поставлен великолепный спектакль в республиканском драмтеатре. Я знаю удмуртский, так сказать, только на бытовом уровне и, к сожалению, не могу по достоинству оценить поэму. Но знаю, каких трудов стоило вам перелопатить громадный исторический материал, чтобы воссоздать картины из тринадцатого века. Вы очень любите свой народ?

— Разумеется. В эти трудные времена желаю ему спокойствия, веры в будущее.

К сожалению, мне не хватило места, чтобы рассказать о том, почему друзья и коллеги называют Кудряшова швеей; какой он искусный столяр; как приходят к нему односельчане со сломанными телевизорами; как он однажды, еще в институте, смастерил карманный «экзаменатор», «проэкзаменовал» педагогов, и один при этом получил «двойку», другой – «тройку», какие у него есть награды, а они есть.

Мне остается сказать только одно: у Петра Семеновича ясный ум, творческая душа и обаятельная улыбка.